Одиночество гения

Одиночество гения

Великий Микеланджело (1475-1564), скульптор, живописец, архитектор и поэт, был человеком глубоко религиозным.

Религия неизменно служила ему источником вдохновения, но его вера была далеко не догматической.

На службе у «разумных волков» Микеланджело родился неподалеку от Флоренции в семье чиновника, принадлежавшего к старинному уважаемому роду Буонаротти. Работал и жил он в основном во Флоренции и Риме. Жил в одиночестве - Рафаэль, недруг Микеланджело, как-то бросил ему: «Ты одинок, как палач». Хотел оскорбить, а, по сути, угадал: Микеланджело, как явствует из его отрывочно сохранившихся дневников, действительно мечтал стать для развращенного священства и тиранов «лезвием суда и гирей гнева».

Его гнев не громыхал по пустякам. Когда глава Флорентийской республики Пьетро Содерини, бродя вокруг знаменитой статуи «Давида» - творения Микеланджело, ставшего на века эталоном мужской красоты, важно промямлил: «По-моему, нос у этого малого великоват», скульптор не стал спорить. Он тихонько сгреб пригоршню мраморной пыли и помахал у Давидова носа резцом.

Сановный дурак напыщенно изрек: «Вот теперь в самый раз. Благодаря моему замечанию вы смогли придать статуе больше жизни».

Но случалось, что цепь глупых капризов власть имущих висла на руках гения чугунными кандалами, и тогда Микеланджело смело восставал, дерзил даже главному заказчику – папе римскому - и убегал на родину. Рим то и дело ссорился из-за него с Флоренцией. Художник позволял себе пренебрегать заказами богатых и влиятельных людей, если находил, что они «слишком похожи на нужники».

Папский церемониймейстер Биаджо де Чезена завопил возле шедевра Микеланджело – картины «Страшный суд»: «Полное бесстыдство – изображать на месте столь священном голых людей.

Такое произведение годится только для бань и кабаков».

В своем дневнике художник в этой связи пишет, что именно с грязным кабаком сравнивал тогдашнюю Италию, где заправляли убийцы и шлюхи, великий поэт Данте, горячим поклонником которого он был. Микеланджело не отказал себе в удовольствии поместить Чезену среди нечисти, да еще и обвил его змеем. До сих пор, тупой и злобный, торчит сановник в нижнем углу знаменитой фрески… С одной стороны, то был расцвет эпохи Возрождения, означавшей крушение аскетических средневековых устоев. С другой стороны, властители оставались хищниками – по выражению Микеланджело, «разумными волками». По велению флорентийского герцога Лоренцо Великолепного покрывают позолотой семилетнего мальчишку, изображавшего в карнавальном шествии «конец железного и воскрешение золотого века». Ребенок умирает. Но что значит это мельчайшее событие на фоне моря крови, проливавшейся в угоду князьям церкви и другим государям?..

Иноземные полчища вторгаются в Италию. Флоренция изгоняет ненавистную династию Медичи и провозглашает республику. «Ничтожнейший плут» (опять же характеристика из дневника Микеланджело) папа заключает с захватчиками военный союз, и на Флоренцию идут ландскнехты – наемные солдаты.

Скульптор спешит на родину. Угроза Флоренции – угроза его чести, которую он всегда нес как знамя.

Споры с Богом По дороге, свидетельствует дневник, Микеланджело вспоминает, как в дни его юности там горели костры, зажженные пламенным проповедником самоотречения, христианского братства и душеспасительной скудости в быту монахом Джиакомо Савонаролой. В эти костры кидали предметы роскоши – богатые одежды, украшения, привезенные из восточных стран благовония… Речи Савонаролы запали молодому Микеланджело глубоко в душу. Он чувствовал себя убежденным христианином, но в ортодоксальную догматику и мистику католицизма внес своей оттенок.

Его ученик и биограф Асканио Кондиви упоминает, что художник «с величайшей ревностью и тщанием читал Священное Писание, причем Ветхий Завет столько же, сколько Новый», подчеркивая, что Микеланджело «сверх того трудился над писаньями Савонаролы, к которому всегда чувствовал великое почтение, храня воспоминание о живом его голосе».

Итак, Савонарола входил в один ряд с Библией и Евангелием - Микеланджело воспринимал Бога в савонароловской обработке.

Духовную связь с Савонаролой, память о монахе-бунтаре, пошедшем походом во главе флорентийского плебса против стяжательства, тунеядства, хищничества, разврата имущих классов, Микеланджело сберег на всю жизнь. В его скульптуре, живописи, стихах идут жаркие споры с Богом. В них - обличение жизненного зла и восхваление доброты; требование немедленного, земного возмездия за первое и немедленной, земной же, награды за второе - утопическая, но страстная борьба за небо на земле. Вслед за Савонаролой у микеланджеловского христианства плебейская природа: его Христос наделен гневным лицом народного трибуна, он непрерывно вмешивается в ход событий и судьбы людей и ежечасно приближает мир к последнему приговору.

Всю жизнь Микеланджело, человек достаточно состоятельный, ограничивал свои потребности и не позволял себе ничего того, что не мог бы позволить себе его бедный брат во Христе. В проповедях и кострах Савонаролы Микеланджело взял частичку «устрашающей духовной силы», которую замечают в его произведениях.

Однако инквизиция вскоре отправила на костер самого Савонаролу, обвинив в ереси. После чего Микеланджело, уехав в Рим, создал свою потрясающую скульптурную композицию «Пьета» «Оплакивание», изображающую сцену снятия Христа с креста, вложив в нее свою скорбь по духовному наставнику, по поруганной правде и добродетели… «Не видеть и не слышать – вот спасенье…» И снова художник во Флоренции. Микеланджело жертвует осажденному городу тысячу скудо. Впрочем, он никогда не скупердяйничал – давал приданое бесприданницам, бесплатно учил учеников, раздаривал свои полотна и скульптуры.

Микеланджело отвечает за укрепления, он надевает воинские доспехи, устанавливает на господствующей высоте – горе Сан-Миньято – пушки и устрашает ядрами папу. Но истощаются припасы, горожане сидят на хлебе и воде.

И вскоре оставшиеся в городе вельможи распахивают ворота папской солдатне.

Начинается резня.

Микеланджело прячется – то у друзей, то на колокольне. Папа вспоминает о нем и ставит условием прощения быстрейшее окончание капеллы Медичи (капелла – небольшое культовое сооружение для частных молитв и богослужений). Работая над ней, измотанный, «с душою под ударом», скульптор оплакивает свободу, родной город, истерзанную Италию. Посещающие капеллу неизменно уходят с впечатлением гнетущей неустойчивости, печали и тревоги… Однако с художественной точки зрения придраться было не к чему: оба усопших Медичи, с идеально красивыми лицами (при жизни они правильными чертами не отличались), восседали в полководческих доспехах, окруженные аллегорическими фигурами: разочарованное Утро, могучий неспокойный День, грустный Вечер, опустошенная Ночь. А чтобы потомки не сомневались в истинности его намерений, Микеланджело подтвердил их строками сонетов. Вот, например, тот, что посвящен Ночи: «Мне сладко спать, а пуще камнем быть, когда кругом позор и преступленье, не видеть и не слышать – вот спасенье…» Многие не любили Микеланджело, даже ненавидели, считая опасным сумасбродом и гордецом. Чего, казалось бы, стоило подослать к нему наемных убийц? В тогдашнем Риме по ночам то и дело раздавались вскрики и хрипы, а потом тяжело ударялось о воду брошенное в реку тело.

В «моде» были яд, удавка, удар ножом из-за угла.

А впоследствии, когда по Италии сужающимся кольцом заплясали костры инквизиции, скульптора вполне могли бы и сжечь. Доносил же о его «Страшном суде» некий заслуженно забытый памфлетист Пьетро Аретино: мол, Микеланджело-еретик, последователь Савонаролы.

В сонме изображенных им персонажей художник нашел место и для Аретино, изобразив его в виде святого и дав ему в руку содранную человеческую кожу с лицом… самого Микеланджело.

От ножа, яда и костра художника спасает то, чего нет у сильных мира сего – сверхталант. Папам нужны были великолепные гробницы, которые никто лучше Микеланджело обеспечить им не мог.

Поздняя любовь В жизни Микеланджело не знал нежной ласки и участия, и это отразилось на его характере – угрюмом, язвительном, тяготеющем к одиночеству. К тому же он был бисексуалом и постоянно мучился из-за этого чувством религиозной вины.

Большим умом и врожденным тактом должна была обладать женщина, которая бы поняла его. И он встретил такую женщину, но слишком поздно. Ему было тогда уже 60 лет.

Это была Виттория Колонна. Она происходила из старинного римского рода.

Внучка герцога Урбинского, Виттория овдовела в 35 лет, когда ее горячо любимый муж, маркиз Пескара, умер от полученных в бою ран. 10 лет до встречи с Микеланджело она оплакивала свою потерю, находя облегчение только в вере и поэзии.

Виттория не отличалась красотой. На медали неизвестного художника, воспроизведенной в «Переписке Виттории Колонны», изображено своевольное и суровое мужеподобное лицо - высокий лоб, длинный и прямой нос, короткая вздернутая верхняя губа, слегка выпяченная нижняя, выступающий подбородок.

Выражение лица говорит о покое без радости, о молчаливости и высокомерии.

Эксперты пришли к выводу, что именно она изображена на странном рисунке Микеланджело на обороте сонета на смерть Виттории «Когда та, что исторгла у меня столько вздохов...» - женщина со старым телом, высохшей и отвисшей грудью, в чепце, завязанном под подбородком, напоминающем шлем, прикрывающем уши.

Она смотрит прямо, задумчиво и гордо.

Виттория Колонна стяжала себе славу едва ли не самой выдающейся итальянской поэтессы эпохи Возрождения. До самой ее смерти они с Микеланджело постоянно (но сугубо платонически!) общались друг с другом, обменивались стихами, философскими размышлениями о бренности земной жизни. Религиозные искания, которые давно занимали Витторию, находили отклик в томящейся душе Микеланджело. Ее кончина явилась для него великой утратой, и мысль о собственной смерти и греховности с тех пор не покидала художника.

Вот что пишет об этом позднем чувстве Кондиви: «Велика была любовь, которую он питал к маркизе Пескара, влюбившись в ее божественный дух и получив от нее безумную ответную любовь. Он написал для нее множество сонетов, талантливых и исполненных сладостной тоски».

*** Для своего времени Микеланджело прожил очень долгую жизнь – почти девяносто лет. И уже будучи совсем старым, ночами надевал картонный шлем, увенчанный свечой, и шел с резцом к очередной работе. При жизни признанный гением, он тем не менее писал: «Лучше было бы, если бы я в молодые годы стал делать спички». Энергия его воображения всегда превышала возможности рук: они не поспевали за вдохновением, и Микеланджело считал это Божьей карой…

Андрей БОРЕЦКИЙ

Тайная Власть 15,2009