|
Вот уже два века семья москвичей живёт в одной квартире
|
|
|
|
Из широкого двора жёлто-охряного особняка, какие сейчас с потрохами сданы государству или под офисы, в квартиру 42 попадаешь без предбанников и подъездов, смиряясь со старинным планом дома, – здесь был рабочий вход для прислуги. Сиротским советским шрифтом выбито: «Телешевы». Это они.
|
|
Дневник его жены
|
|
|
|
После войны старику Николаю Телешову, старосте московской коммунальной квартиры, из французского Грасса, через десятые руки, тайно, сначала в дорогих портфелях, пахнущих прованскими травами, потом – в потёртых изделиях советского кожзама, передали конверт. В нём были гранки «Тёмных аллей» – машинопись с карандашной корректурой рукой Ивана Бунина. А ещё раньше оттуда же пришло письмо друга: «Очень хочу домой». Квартира на Покровском бульваре тоже в некотором смысле была когда-то и его, бунинским, домом…
|
|
|
Где много лет подряд в доме писателя Телешова каждую неделю собирались на легендарные журфиксы те, кого потом будут проходить в советской школе.
|
|
|
|
– Один из первых телефонных аппаратов в Москве поставили здесь, – рассказывает Татьяна Телешева (за долгие десятилетия фамилия предков – Телешовы – трансформировалась в Телешевы. – Ред.), нынешняя хозяйка дома, кутаясь в пуховый платок: из окон садит, температура в доме поднимается, когда снег густо запорошит, забьёт щели… – Это была отдельная будка, в ней – обитый бархатом диванчик. Давно нет барышни, которая соединяла абонентов, но провода остались, и ещё недавно при наличии переходников сюда можно было позвонить.
|
|
|
|
Позвонить и – магический кристалл! – попасть на самого хозяина дома, в котором Горький впервые прочитал «На дне», а Бунин – «Сны Чанга», где бывали Чехов, Куприн, Шаляпин… Встать за хозяйской спиной и услышать, как – это Шмелёв на проводе – срывающийся голос выкрикивает в снятую трубку: «В Петербурге революция, много убитых!» В октябре 1917-го жена Телешова Елена Андреевна запишет в дневник, который вела четверть века: «Обедали Бунины и Н. Н. Алексеев. Когда они ушли, Юлий сказал по телефону, что началась стрельба. С 1-го началась стрельба из орудий прямо через нас. Мы завесили все окна и заставили двери. Зарево стояло над Кремлём».
|
|
|
|
Этот дневник, потемневшая тетрадь, Татьяне Телешевой дорог бесконечно. Как и забытая Иваном Буниным на последней перед эмиграцией «среде» тросточка. Как телешовская чернильница или настольная лампа с абажуром кофейного цвета, под которой шила прежняя хозяйка. В этой тетрадке совсем нет литературы – в ней лишь такая хрупкая жизнь, которую Татьяна приняла в свои ладони.
|
|
|
|
Достать чернил и плакать
|
|
|
|
Первая запись в дневнике – день свадьбы писателя Телешова и художницы Елены Андреевны, наследницы купцов Карзинкиных, когда-то пришедших босиком из деревни, торговавших в яблочном ряду, поднявшихся на чае и живших в этом доме уже почти век. Этот союз для обоих был «по уму»: Елене Андреевне – 28, она искала устройства женской судьбы, писатель залечивал раны от несчастной любви к другой. Но расчёт оказался счастливым. После свадьбы на 60 человек гостей Телешовы едут в путешествие: «В Вене остановились в Гранд хотеле, слушали «Евгения Онегина» в опере. Второго октября уехали в Венецию, ехали днём, но всё время шёл дождь».
|
|
|
|
1899-й. Елене Андреевне «делают операцию», и появляется сын Андрей – он уйдёт потом добровольцем на фронт и дойдёт до Берлина. 1910 г.: «1 января была маленькая среда, а 27 – большая. Был Андреев с новой женой и матерью, Зайцев, Бунин, Марья Павловна Чехова, Белоусова. Иван Бунин был в блестящем настроении и отбил всех от Андреева». Счастливые годы на исходе: Телешовы строят в своём имении в подмосковной Малаховке больницу и гимназию для бедных детей, дают благотворительные спектакли – и вот уже стучится в окошко февраль.
|
|
|
|
Телешовы уплотнены, комнаты, где гремели «среды», порезаны на каморки, к соседям установлена прослушка, пролетарий по фамилии Васин пишет доносы; мебель, картины, книги – всё, что не продано в голодные годы и не сгинуло в уплотниловке, лежит штабелями, и Телешовы лавируют по проложенным тропкам. Писатель, избегая ходить в ставшую общей ванную, умывается из большого кувшина в оставленной за семьёй комнате. Елена Андреевна, хрупкая, тонкая женщина с серовских полотен, знавшая пять языков, по вечерам с дочерью Поленова шьёт на продажу сумочки из старых портьер и платьев – «для новых дам». Последняя запись в дневнике – 1923-й, сумбур передвижений мебели из-за дождя на чердак и обратно. «В доме расположился Главсахар. Николай Дмитриевич получил место в Худтеатре за 20 товарных рублей». Уже не до дневника, выжить бы, не потерять бы рассудок, сберечь бы архив…
|
|
|
|
Когда в 1929-м появится внук Владимир, чтобы освободить место для кроватки, продадут рояль, на котором играл Рахманинов, а Станиславский, по преданию, сломал крышку. В 1943-м Елены Андреевны не станет, и писатель, не тронутый новой властью, в огне памяти, глядящей из каждого угла, тоже, как и отправитель писем из Грасса, будет «очень хотеть домой». Переживёт жену на полтора десятка лет… Внук Владимир станет врачом. Это за него выйдет замуж Татьяна Зверева, юрист из научного института, мама четверых детей, – и скоро Телешевы родят ещё сына. Семье вернут 3 комнаты, в одной из которых Владимир Телешев задохнётся, когда будет гореть дедовская библиотека. «Я ходила по дому, считала детей и думала, что утро никогда не наступит…»
|
|
|
|
Но дом и дальше продолжал дышать.
|
|
|
|
Маленькая хозяйка большого дома
|
|
|
|
«Из темноватой синей гостиной Телешовых был виден Кремль», – вспоминала Вера Бунина. Сейчас в окнах – высотки, столовая в болотно-коричневых тонах – достались ей после очередных «интерьерных» киносъёмок, бригада поклеила эту роскошь поверх зелёной советской краски. «Мы собой немножко приторговываем, – кается Татьяна, – и я в такие минуты чувствую, что предаю их всех…» Телешовский кабинет, «в который после обеда удалялись порой пить, курить и рассказывать неприличные анекдоты», остался в заложниках у соседской конторы; где раньше была бильярдная – теперь ресторан; оранжерея во дворе и вовсе не сохранилась; второй этаж, занимаемый когда-то братом Елены Андреевны, женатым на итальянке, приме-балерине Большого Аделаиде Джури, выставлен на продажу, а рачительными коммерсантами Татьяне настоятельно предложено совершить выгодный обмен на квартиру в Чертанове.
|
|
|
|
А Татьяна Телешева, сама ставшая частью этого дома и не уступившая ни пяди веяниям времени, закрывает дневник прежней хозяйки, укрывает маленький раёк своей мягкой ладонью – и дом на Покровском живёт.
|
|
|
|
Живёт странной для мегаполиса жизнью: труба патефона съезжает в сторону, стоит трамваю прогреметь вдоль бульвара, из неработающего камина тянет сыростью… Тёмного дерева комоды, портреты маслом, горки тонких картонных чемоданов, из которых нет-нет да и выпадет квитанция за ремонт водонагревательной колонки за 1918 г. И вот уже слышен шорох юбок, стрекочет телешовская печатная машинка, резко звенит один из первых в Москве телефонов… А рядом ноутбук, телевизор с плоским экраном. И за окном – снова зима. Татьяна разговаривает со старыми вещами («А с кем ещё поговоришь – дети все в смартфонах»), слушает по ночам, как скрипят привидения по старому паркету, разлепляет странички дневника, наливает чай в стакан в подстаканнике с вензелем «К»… И даже если никто уже не вернётся домой, жизнь дома продолжается. И, кажется, ждёт с замиранием треньканья давно молчащего телефона. В трубке которого чей-то отчаянный, с мороза, голос отменит мытарства – и возвестит радость.
|
|
|
|
Источник
|
