05.06.2026. - Роман Аманды Лори об НЛО

Роман Аманды Лори об НЛО

Роман Аманды Лори «Захват» разворачивается как последовательность разговоров в странных комнатах. В центре романа — кабинет психиатра Джеймса Мэзера, недавно лишенный всех терапевтических картин и вызывающих ассоциации диковинок, превратившийся в клиническую пустоту. Есть также квартира, где психиатр и его бывшая возлюбленная смотрят друг на друга с «двух огромных кушеток посреди комнаты». И есть кабинеты учителя шиацу, огромные и пустые, за исключением «большого стеклянного аквариума с мерцающими рыбками».

В этом романе об обыденном и божественном, все эти комнаты оттеняют сновидения, связанные с НЛО. Джеймс изучает людей, утверждающих, что их похитили инопланетяне, и «Захват» частично состоит из его бесед с ними. «Я просыпаюсь в этой странной комнате, в этой странной блестящей комнате», — говорит Мэри, косметолог.

Но в романе Лори кажется, что каждая комната — это странная, блестящая комната, где людей изучают с любопытством и частичным непониманием.

Лори выросла в католической семье в послевоенном рабочем Хобарте. Хотя она отказалась от веры в подростковом возрасте, её произведения всегда были посвящены личным и политическим аспектам веры.

Её более поздние работы — включая получившие множество наград «Лабиринт» (2021) и «Обращение» (2023) — посвящены мифам, снам и пределам рациональности. В этих романах одинокий и потерянный главный герой берётся за донкихотовский проект в надежде придать своей жизни смысл и форму.

В «Захвате» Лори изображает Джеймса как тихо сомневающегося в себе рационалиста. Хотя он оперирует символами и повествованиями, он относит себя к научному лагерю. Он не читает художественную литературу, потому что ей «в основном не хватает содержания». Он избегает «сорняков суеверий».

Его ассистентка, Люси Ченг, — одна из «людей из гуманитарных наук»: историк с докторской степенью по медицине XIX века, обладающая «здоровым скептицизмом по отношению к DSM» и осведомленная об истории угнетения в психологии. «Что в любой данный момент, — спрашивает Люси, — является достоверной наукой?»

Для своих коллег Джеймс — человек, «излучающий самоуспокоение», но его стеклянный вид уже слегка пронизан неуверенностью. «Мы импровизируем на ходу, — отвечает он на вопрос Люси. — Если мы не придерживаемся жестко предписанного набора доктрин, как иначе это может быть?»

Джеймс использует свои сомнения как профессиональную добродетель, но они также влияют на него более мучительным экзистенциальным образом. После долгой карьеры он приближается к пенсии с чувством незавершенности. Получив в двадцать с небольшим лет перелом позвоночника при падении с мотоцикла, он постоянно испытывает артритные боли в спине, которые возвращают его в тело, которое он предпочел бы превзойти.

Поэтому он, по прихоти, берется за исследования захвата инопланетян, как за последний триумф и грандиозное отвлечение. «Погрузившись в другую реальность, я, возможно, смогу освободить свой разум из тюрьмы плоти и костей, — думает он, — ведь в самые худшие моменты боль грозила разрушить мое чувство собственного "я"».

Он ожидает увлекательной череды сторонников теории заговора о Розуэлле и деревенщин: «В ходе предварительного чтения, — говорит он, — у меня сложилось впечатление, что пленники принадлежали к низшей социально-экономической категории, к людям, склонным к параноидальным страхам и сновидениям настолько ярким, что их невозможно отличить от реальности».

Повседневные озарения

Здесь есть что-то от либерального политического воображения эпохи Трампа, которое слишком легко обвиняет в появлении мира постправды бедных людей, которых легко обмануть.

Поначалу психиатр, кажется, уверен в своей способности объяснить переживания своих пациентов. Он приходит к выводу, что его первый пациент, Энтони, возможно, страдает от «бессознательной скорби по поводу перспективы отсутствия наследников», что «вызвало психотический эпизод».

Излюбленный метод Джеймса — заставить пациентов говорить на их любимую тему, наблюдая, как они оживляются и как строят свои рассказы. Он побуждает косметолога Мэри подробно рассказать об искусстве наращивания ресниц, наслаждаясь «точностью, даже своего рода красноречием, с которым она описывает свою технику».

Он делает то же самое со всеми. Он побуждает маленького сына своей ассистентки Люси произнести монолог о Трансформерах, а своего взрослого сына — восторженно рассказать о выпечке хлеба. «Мне достаточно просто слушать, как он описывает своё искусство», — говорит он.

Так психиатр понимает других людей, но именно в такие моменты он обнаруживает, что люди проявляют себя наиболее одержимыми, таинственными и чуждыми. Ритуалы и иконы — «повседневное озарение» свежеиспечённого хлеба или пластиковые боги маленького ребёнка — принадлежат к сфере шаманского опыта, который Джеймс не может до конца понять. «Моя психика лишена утешительных ритуалов, — говорит он, — и остаётся только боль в позвоночнике».

Эмоциональная составляющая романа — сцена, в которой Джеймс размышляет о вечерних ритуалах и символах своей жены. Он вспоминает, как «наблюдал, как Дебора готовится ко сну, — неизменный ритуал, состоящий из небольших обрядов, никогда не спешащий». В её отсутствие её присутствие ощущается как «созвездие интимных следов».

На комоде напротив кровати Дебора хранит фотографию 1870 года в рамке, которую она обнаружила во время своих архивных исследований. На ней изображены жена капитана баржи и младенец на борту баржи. Тесное жилое пространство баржи украшено как святилище.

Каждый вечер, прежде чем выключить лампу, моя жена бросает взгляд на этот символ. Во многие ночи это последнее, что она видит. Почему? Для Деборы совсем не характерно романтизировать прошлое. Мой инстинкт подсказывает мне, что эти ночные взгляды — обряд скорби, но по чему? Может быть, какой-то младенец, какой-то потерянный или нерожденный ребенок живет на борту баржи, о которой мечтала моя жена?

Джеймс подумывает показать фотографию своей помощнице Люси, чтобы узнать, что о ней подумает другая женщина, но передумывает: «В конце концов, это не мой алтарь».

Чужая инаковость

Его жена и её домашние боги — это тёмный канал, который Джеймс не может постичь. Поэтому он испытывает беспокойство, когда берёт интервью у Бернарда, чертежника из управления городского планирования, который утверждает, что пережил религиозное пробуждение во время близкой встречи с НЛО и каждый день оплакивает своих отсутствующих чужих богов.

В паре удивительно непринуждённых сцен Джеймс обращается со своим непониманием к фольклористу и к теологу. Последний предполагает, что это «лишь один из многих симптомов дыры в нашей культуре, связанной с богом […] Мы лишены метафизической надежды, поэтому мы ищем её там, где можем найти».

Уверенность, которую Джеймс вложил в этот проект, уже испаряется. Его герои — серьёзные люди из среднего класса; их истории, хотя и необычные, «линейны, последовательны и рациональны». Все его теории кажутся несостоятельными.

Это заставляет его задуматься о самом ужасном: эти переживания невозможно адекватно описать языком психиатрии как заблуждения или симптомы, проекции или исполнение желаний. А что, если это действительно произошло? Что, если боги существуют?

«Я зашёл в тупик неведения, — говорит он. — Я больше не верю, что могу объяснить и интерпретировать реальность других».

Когда Флик, фольклорист и бывшая возлюбленная Джеймса, пытается отговорить его от вновь обретённых сомнений, психиатр прибегает к языку, используемому самими людьми, похищенными инопланетянами. Только те, кто присутствовал на этих интервью в его кабинете, говорит он, могут по-настоящему понять:

Её логика безупречна, но она меня раздражает. Я хочу сказать: вас не было в комнате. Вас не было в комнате. В комнате есть электричество, вибрация; это другой порядок переживаний. За пределами комнаты — одни слова. И даже после применения всех её теорий, в моём сознании остаётся избыток смысла.

И вот мы возвращаемся к разговору в комнате: к искусству психиатра, которое одновременно является и искусством писателя, — к чтению вибраций: к исследованию, диагностике и интерпретации чуждой инаковости человеческого сознания. Что, спрашивает Лори, если текстуры повседневной жизни — со всеми её привязанностями и личными навязчивыми идеями — слишком сложны для того, чтобы их мог запечатлеть психиатр или писатель?

Источник