ШАМБАЛА ПОЭТА
ТАЙНА ПОЭТИЧЕСКОГО ДАРА М. Ю. ЛЕРМОНТОВА
Лев ТЕТЕРЕВЯТНИКОВ
Причина поэтического дара и непостижима, и в то же время точно известна. Это дар дается свыше. Но как? Почему один из миллиардов землян вдруг получает этот дар? И почему носитель столь прекрасного искусства, как правило, обречен нести его более как крест, нежели как подарок судьбы?
Биография Михаила Юрьевича Лермонтова, поэта столь зрелого, что гибель в 26 лет лишь осияла особым, нездешним, высоким светом его бессмертное творчество, — яркая и трагическая иллюстрация к вышесказанному.
Но если дар творчества дается свыше, может, и искать его истоки нужно где-то выше среднего уровня, выше ординара?
В этой связи, возможно, подсказку, намек на разгадку этой тайны мы найдем в стихах другого поэта, жившего уже в XX веке. «Выше гор могут быть только горы, на которых никто не бывал…» — спел однажды Владимир Высоцкий.
Никто? Или никто из смертных? Непосвященных?
Философ Владимир Соловьев уличал Лермонтова в демонической гордыне, присвоении самому себе «какого-то исключительного и сверхчеловеческого значения»:
«Я рожден, чтоб целый мир был зритель
Торжества иль гибели моей».
Соловьев говорит: «Эта высокая самооценка уже с ранних лет связана у него с слишком низкой оценкой других…»
Вслед за В. Соловьевым Дмитрий Мережковский «гордыню» Лермонтова возводит уже в богоборчество.
Оба философа считали также, что глубочайший смысл деятельности Лермонтова освещается писаниями Ницше…
Соловьев и Мережковский жили после Лермонтова и никогда с ним не встречались. Но и на современников поэт часто производил гнетущее впечатление. Так было с И. С. Тургеневым, при первой встрече с Лермонтовым Белинского, со многими другими.
Большой интерес, однако, представляет отзыв о Лермонтове человека, который знал его лично и вместе с ним воевал на Кавказе. Это Р. И. Дорохов. Его мнение может быть также особенно ценно из-за непосредственности этого человека и даже смешного его откровения, что сочинений Лермонтова он не читал, потому что до стихов, да и вообще до книг, не охотник.
Лермонтов показался Дорохову при первом знакомстве холодным и надменным. А вот его же слова после близкого знакомства с поэтом: «…по силе моих ран я сдал моих удалых налетов Лермонтову. Славный малый — честная, прямая душа — не сносить ему головы. Мы с ним подружились и расстались со слезами на глазах…»
Критик А. В. Дружинин писал, что «…Лермонтов при всей своей раздражительности и резкости был истинно предан малому числу своих друзей, а в обращении с ними был полон нежной деликатности и юношеской горячности».
В воспоминаниях о Лермонтове можно найти также бесконечное число несоответствий поведения этого человека в обществе его фактическому внутреннему содержанию. Есть догадки, что его гордыня, надменность и насмешки — лишь оболочка, маска. На это похоже. Но откуда это? Вразумительного ответа никто не дает.
В. Соловьев приписал Лермонтову прямо-таки врожденный садизм. Но кто из мальчишек в детстве не дрался и т. д.?
Современная наука объясняет такое поведение действием гормонов (независимо от врожденных наклонностей). Даже в зрелом возрасте, например, при неудовлетворенности вожделений гормоны вызывают иногда агрессивность поведения. Но не постоянно же.
Подражание в поведении Байрону Лермонтов раз и навсегда отверг сам, сказав, что он не Байрон, он — другой.
Некоторые ищут причину в чувстве ущербности Лермонтова из-за некрасивости. Объяснение неубедительно. Только в детском стихотворении он однажды жаловался Богу по этому поводу.
В дальнейшем Лермонтов всегда знал себе цену. Не смущался ухаживать за очень красивыми женщинами и часто брал верх в отношениях с ними, хотя в этом был и элемент самоутверждения.
Добрая знакомая Лермонтова, поэтесса Е. П. Растопчина, вспоминала: «Мне случалось слышать признания нескольких из его жертв, и я не могла удержаться от смеха, даже прямо в лицо, при виде слез моих подруг, не могла не смеяться над оригинальными и комическими развязками, которые он давал своим злодейским донжуанским подвохам».
Возможно, Лермонтову было необходимо держать дистанцию, быть в состоянии некоторого отчуждения от окружающих, чтобы не потерять свой талант, не рас-твориться в толпе, не разменяться на пустяки.
Переводчик его стихов Фридрих Боденштедт писал: «Немногие поэты сумели, подобно Лермонтову, остаться во всех обстоятельствах жизни верными искусству и самим себе. Выросший среди общества, где лицемерие и ложь считаются признаками хорошего тона, Лермонтов до последнего вздоха остался чужд всякой лжи и притворства».
Но мыслимо ли постоянно играть, держать на лице надменную маску при внутренней доброте? А может, и был элемент «гордыни», презрения к окружающему обществу. Наверное, придется согласиться в этом частично с В. Соловьевым (кроме, конечно, его мнения о врожденном садизме Лермонтова).
Но если эта «маска» Лермонтова — не врожденное свойство, то откуда? Откуда этот взгляд свысока?..
Нам не решить этой проблемы. Можно лишь указать на одну из возможных причин: этот взгляд — действительно свысока. Он с высоты гор, которые Лермонтов посетил уже в детстве.
В самое сердце уколола его льдинкой снежная королева, которая живет в снегах Кавказа. Такая вот гипербола. Но, может быть, в этом что-то есть.
В горах Лермонтов мог видеть иные, чем в «свете», отношения между людьми. Более естественные и честные. Невозможно исключить влияния мира гор и самих горцев на детскую психику. Горы — постоянная тема рисунков и стихов Лермонтова. По словам Белинского, «…юный поэт заплатил полную дань волшебной стране, поразившей лучшими, благороднейшими впечатлениями его поэтическую душу».
Но есть здесь и нечто большее…
Это было время, когда Россия плодила гениев. Родился Пушкин. Через 15 лет — Лермонтов. Через 14 — Лев Толстой.
Все они, каждый в свой срок, волею судеб оказываются на Кавказе. И каждый привозит оттуда гениальные творения. У Пушкина — «Кавказский пленник», стихи «Кавказ», «Монастырь на Казбеке», «Путешествие в Арзрум» и другие. У Толстого — «Кавказский пленник», «Набег», «Казаки», «Хаджи-Мурат». Кавказ и в творчестве Грибоедова, Полежаева, Марлинского.
У Лермонтова в этом ряду место особое. Он не написал «Кавказского пленника» — он стал им сам. Все важнейшие его произведения связаны с Кавказом. Это «Хаджи Абрек», «Мцыри», «Демон», «Герой нашего времени». К этому еще небывалая активность в последние месяцы жизни (спешил успеть?), давшая целый цикл стихов…
Теперь все становится понятным. В горах (наверное, в любых, ведь чем выше — тем ближе к горнему миру) существует Шамбала, подобная Гималайской, где обитают духи, управляющие миром. Они притягивают гениев, дают им новое знание и взгляд на мир (иногда — «свысока»), высвобождают их творческие силы.
Мистика… Но не будем торопиться.
В 1829 году после поездки на Кавказ и в Закавказье Пушкин сдает атаману Войска Донского Д. Е. Кутейникову на 150-летнее хранение свой «Тайный архив». Текст написан на старофранцузском языке и зашифрован. В нем Пушкин изложил свое миропонимание.
В том же 1829 году, как будто что-то почувствовав, в Россию прибывает великий немецкий ученый Александр фон Гумбольт и отправляется… в горы Урала и Алтая, затем на Каспий. Исследования гор вошли составной частью в его главный труд «Космос: опыт физического миро-описания». На Урале ученый предсказал открытие алмазных залежей.
Не в горах ли и Лермонтову явился дар пророчества? Перед последней поездкой туда он уже остро чувствовал близкую гибель, говорил об этом друзьям и прощался с ними. Он видел даже больше профессиональной ворожеи. В одном из своих стихов Лермонтов еще раньше точно описал свою будущую смертельную рану…
А в горах что-то влияет не только на психику людей, но и на их судьбы. Там может не выстрелить пистолет, приставленный к виску («Фаталист»). Может даже пощадить не разорвавшийся снаряд. 18 февраля 1859 года неприятельское ядро угодило в колесо пушки, которую наводил ефрейтор Толстой, — лишь чудом он остался жив.
В то же время известны слова любимого Лермонтовым генерала А. П. Ермолова о Кавказе: «…там есть такие дела, что можно послать да, вынувши часы, считать, через сколько времени посланного не будет в живых»…
Интересно провести аналогию с другими, известными теперь нам, явлениями. В настоящее время в Московской области около Рижской автострады построены каменные пирамиды высотой от 11 до 44 метров. Обнаружен и исследуется феномен воздействия их на людей, животных и на неживые объекты, находящиеся внутри или около пирамид. Этот феномен подтверждает академик РАЕН Анатолий Охатрин. Воздействие пирамид бывает как положительным, так и отрицательным.
Эффект признают и служители церкви. При этом они считают, что церковные купола также несут в себе элементы пирамид. Но купола заканчиваются вверху крестом и благодаря этому их влияние всегда положительно.
Теперь вернемся к нашим горам. Ведь горы — это самые большие естественные пирамиды. Сколь же сильно должно быть их влияние на все живое и неживое вокруг…
И вот едет однажды Лермонтов по горной дороге через опасный перевал, где две повозки не могут разъехаться. Обычно в этом месте извозчики осетины ведут коренную под уздцы со всеми возможными предосторожнос-тями.
А Лермонтову попался беспечный русак, который даже не слез с облучка. «Когда я ему заметил, что он мог бы побеспокоиться в пользу хотя моего чемодана, за которым я вовсе не желал лазить в эту бездну, он отвечал мне: «И, барин! Бог даст, не хуже доедем: ведь нам не впервые», — и он был прав, мы точно могли бы не доехать, однако ж все-таки доехали…» («Герой нашего времени»).
Мы теперь знаем почему. На вершине той горы (пирамиды) с незапамятных времен стоит… крест (гора Крестовая).
Только с горами надо быть осторожнее. Это особый мир. Здесь не только реализуются творческие замыслы, но и исполняются роковые желания.
Однажды Лермонтов сказал: «Умереть с пулею в сердце — это стоит медленной агонии старика» (письмо М. А. Лопухиной). Его желание… было исполнено. Он был убит в 26 лет у подножия горы Машук…
Стоял июль. В это время ничего не знавший о дуэли В. И. Красов писал издателю А. А Краевскому: «Назад тому месяц с небольшим я две ночи сряду видел его (Лермонтова) во сне — в первый раз в жизни. В первый раз он отдал мне свой шлафрок какого-то огненного цвета, и я в нем целую ночь расхаживал по незнакомым огромным покоям; в другой раз я что-то болтал ему про свои любовные шашни, и он с грустной улыбкой и бледный как смерть качал головой…»
Мы потеряли не только поэта. Это был уже своего рода посвященный, много знавший о мире гор. Тому же Краевскому однажды Лермонтов писал: «…поверь мне, — там на Востоке тайник богатых откровений». И обещал: «…Я берусь в каждой книжке доставлять что-либо оригинальное»…
Сбыться этому было не суждено. Тайну своей Шамбалы поэт унес с собой.
Москва
Невероятный мир #2(113),2002
