29.08.2026. - Поиски сознания

Поиски сознания

В начале 1990-х годов человеческий мозг начал светиться. Не в буквальном смысле, конечно. Но впервые ученые смогли наблюдать, как меняется мозг живого человека, когда он еще жив, еще мыслит, еще остается самим собой. Люди заползали в аппарат в форме бублика, официально известный как функциональный магнитно-резонансный томограф (ФМРТ), и ждали, пока компьютер преобразует крошечные изменения уровня кислорода в крови в мерцающие изображения на экране.1 Цвета не были мыслями. Они были вспомогательными: сканер отображал изменения в насыщении крови кислородом и кровотоке — косвенные последствия нейронной активности — на цветных статистических картах.

И все же было трудно отвести взгляд. Впервые мысли, казалось, оставляли следы.

Это было похоже на прорыв в самом глубоком смысле этого слова. То, что раньше было совершенно личным, незаметный факт наличия разума, теперь отбрасывало ощутимую тень. Когда вы видите отпечаток ноги, вы знаете, что здесь что-то прошло. Вопрос в том, может ли такой отпечаток ноги в точности отражать ощущения человека при ходьбе.

Нам трудно осознать, что такое сознание, и было бы нечестно притворяться, что это не так.

Для начала нужно точно определить, что мы подразумеваем под словом «сознание», потому что оно превратилось в мешанину из разговорных выражений и жаргонизмов, из-за чего люди часто не понимают друг друга.

В обычной речи под сознанием часто подразумевают бодрствование. То есть не сон, не обморок, не наркоз. Но когда философы и нейробиологи рассуждают о сознании, они обычно имеют в виду нечто более интимное: субъективный опыт. Не просто то, что мозг обрабатывает информацию, а то, что сам процесс обработки ощущается как нечто особенное. Есть что-то особенное в том, чтобы видеть отражение знака «Стоп» в серых сумерках. Есть что-то особенное в том, чтобы чувствовать, как по руке разливается обжигающий жар, когда она отдергивается от края сковороды. Есть что-то особенное в том, чтобы быть собой, даже если вы не можете описать это «себя» так, чтобы не показаться расплывчатым.

Это иногда называют феноменальным сознанием. Это то, на что похоже переживание, ощущение присутствия в собственной жизни. Это не просто способность различать красный цвет, а то, что красный цвет приобретает особое качество, когда вы его воспринимаете. Дело не только в том, что нервный импульс проходит по нерву, но и в том, что боль причиняет вам боль, и в том, как именно вы ее ощущаете. Вы можете измерить то, что воспринимает глаз, и то, что передает нерв, но та часть, которую вы ощущаете, та внутренняя часть — это неуловимая субстанция, которая не дает вам покоя.

Философ Томас Нагель проиллюстрировал эту трудность с помощью знаменитого мысленного эксперимента: каково это — быть летучей мышью? 2

Летучие мыши ориентируются в пространстве с помощью эхолокации: они издают высокочастотные звуки и по отраженному эху строят мысленную карту окружающего мира. 3 Нейробиологи могут изучать слуховую кору летучих мышей, измерять время прохождения сонарных импульсов и составлять карты нейронных цепей, которые обрабатывают эти сигналы.

Однако, несмотря на всю эту информацию, чего-то все равно не хватает. Зная все о том, как работает эхолокация, вы не поймете, каково это — воспринимать мир таким образом. Точка зрения летучей мыши остается внутри нее.

В самом простом варианте проблема выглядит так:

Мозг материален. Нейроны материальны. Электрические и химические сигналы материальны. Кислород в крови материален. Все это относится к миру вещей, которые можно взвесить, просканировать, разрезать, окрасить или пометить.

Очевидно, что опыт не принадлежит этому миру. Опыт — это нечто личное. Вы можете описать мне свой страх, но я не смогу получить доступ к вашему страху так же, как к видео, на котором вы пугаетесь, когда вас застали врасплох во время ночевки у друзей. Ваше сознание — это то, за пределы чего вы физически не можете выйти, чтобы наблюдать за ним напрямую, потому что выход за его пределы — это тоже опыт. Даже если вы размышляете о своих сознательных переживаниях, это все равно по своей сути сознательный опыт.

Этот разрыв между физическими механизмами и субъективным опытом и есть то, что люди называют «трудной проблемой» сознания.4 «Легкие» проблемы — легкие только по сравнению с трудной проблемой — это вопросы о том, как мозг интегрирует информацию, как работает внимание, как хранится память и как восприятие становится поведением. Эти вопросы сложны в общепринятом смысле: для их решения требуются продуманные эксперименты, тщательные измерения и десятилетия работы. Но это те вопросы, которые, по крайней мере, поддаются изучению. Трудная проблема отличается не только масштабом, но и самой своей сутью. Она связана с тем, почему вся эта обработка информации сопровождается ощущением перспективы. Почему у нас есть внутренний «фильм», а не просто нейронные связи?

Это не новый вопрос. На протяжении веков величайшие умы обращали внимание на странности психической деятельности и пытались найти объяснение, которое соответствовало бы нашим ощущениям.

То, что мы считаем своими мыслями и эмоциями, озадачивало ранних философов. На первый взгляд, эти аспекты познания кажутся отличными от физических объектов, с которыми мы можем взаимодействовать, поскольку они доступны только нам, отделены от материального мира. Не было бы нелогичным предполагать, что разум и материя - это разные вещи.

Рене Декарт - это имя, которое у большинства людей ассоциируется с этим подозрением. В семнадцатом веке он формализовал это в дуализм, идею о том, что разум и тело - это принципиально разные субстанции. Тело является физическим, протяженным в пространстве. Разум - нет. Декарт, как известно, использовал свой метод сомнения, чтобы прийти к выводу, что он мог сомневаться в существовании своего тела или даже в своей реальности, но не в своих мыслях. Это послужило основой для его cogito, ergo sum — я мыслю, следовательно, я существую.

Этот аргумент работает, потому что он начинается с чего-то, основанного на интуиции, и поэтому кажется непоколебимым. Каким бы неопределенным ни было остальное, сам опыт кажется реальным. Проблема в том, что дуализм, как только вы пытаетесь расширить его границы, чтобы соответствовать реальному миру, наталкивается на вопрос, который звучит почти по-детски, пока вы не поймете, что не можете на него ответить.

Если разум нематериален, как он может управлять всеми нашими движениями — от марафонского бега до мышечных спазмов, которые за этим следуют?

Принцесса Елизавета Богемская задавала Декарту именно этот вопрос в их переписке. Ее критика была механистической, почти клинической. Если душа не имеет физических размеров и не занимает много места, как она может приводить к произвольному движению? Как нематериальная вещь может толкать материальную? Декарт так и не предложил механизм, который полностью удовлетворил бы его критиков. Проблема взаимодействия все еще оставалась незакрепленной нитью, которую философия не могла аккуратно связать.

Эта нить подтолкнула мыслителей к другой возможности: возможно, разум и тело - это не две разные среды, взаимодействующие неуклюже. Возможно, разум неотделим от материи. Возможно, разум - это то, что делает материя, когда она устроена определенным образом.

Рассмотрим монизм, семейство взглядов, которые сводят разум и тело к единой основополагающей реальности. Долгое время этот разговор оставался в основном философским — до тех пор, пока в дело не вступила наука. История изменилась не потому, что наука сразу же ответила на этот вопрос, а потому, что она предложила то, чего не хватало прежним дискуссиям: рычаги воздействия.

Наука хороша в том, чтобы брать загадки и превращать их в механизмы. Именно так мы перешли от алхимии к химии, от неопределенных “паров” к электричеству и от суеверий к медицине. И мозг, как только он предстал перед нами как орган, который можно нанести на карту, изучить и, подобно другим органам, травмировать, начал вести себя так, как это доступно пониманию науки.

Когда, казалось бы, нефизические аспекты нашей жизни идут наперекосяк, такие как личность или память, мы часто ищем физическое объяснение. Этот инстинкт стал настолько нормальным, что мы его почти не замечаем. У кого-то начинается депрессия, и мы говорим о серотонине. У кого-то случается инсульт, и мы говорим о повреждении тканей. У кого-то меняется поведение, и мы говорим о травмах, гормонах, опухолях, нейротрансмиттерах и недосыпании. Мы, сами того не осознавая, рассматриваем психику как биологический процесс.

Самые четкие ранние свидетельства были получены не в лаборатории, а в результате несчастного случая. Финеас Гейдж был железнодорожным рабочим в 1800-х годах.5 Железный прут пробил ему череп, разрушив часть лобной доли. Каким-то чудом он выжил. Но окружающие отмечали поразительные изменения в его темпераменте.6 Из этого вытекала основная идея: физическое повреждение мозга, по-видимому, изменило аспекты личности и самоконтроля. Внезапно личность перестала казаться несущественной или неизменной. Она выглядела уязвимой. Исторические данные более скудны и противоречивы, чем можно предположить из учебников, но случай с Гейджем остается важным, потому что за его тяжелой травмой лобной области последовали сообщения об изменениях в социальном поведении, планировании и темпераменте.

И как только вы принимаете это, вы начинаете замечать эту закономерность повсюду. Речь может исчезнуть из-за повреждений или порезов на мозге. Настроение может измениться при химическом воздействии. Память может исчезнуть по мере дегенерации тканей. Мозг не просто связан с психической жизнью. Он обязательно связан с ней. Самый простой научный вывод заключается в том, что сознание человека зависит от активности мозга.

Но здесь следует немного притормозить, потому что легко принять убедительный вывод за окончательный: мозг необходим для сознания. Это еще не говорит нам о том, что такое сознание и как оно возникает.

Если вы разобьете радиоприемник, музыка прекратится. Если вы замените какой-либо компонент, музыка изменится. Из этого можно сделать вывод, что радио важно для музыки. Но если вы хотите понять, что такое музыка, недостаточно просто сказать, что «музыка приходит по радио». Нужно разобраться в сигналах, декодировании, динамиках и, что еще важнее, объяснить, почему определенные звуковые паттерны вызывают у слушателя чувство грусти или ностальгии.

Мозг - это не радио, а сознание - это не просто трансляция, но структура рассуждений схожа. Травма головного мозга демонстрирует эту зависимость. Это еще не объясняет опыт.

Итак, что же делает?

Следующим шагом в нейробиологии стало то, что мы перестали рассматривать мозг как "черный ящик" и начали наблюдать за его работой. Именно об этом мы узнаем из результатов ФМРТ и ее светящихся снимков. ФМРТ не регистрирует непосредственную работу нейронов. Он измеряет изменения в содержании кислорода в крови, что свидетельствует о нейронной активности. Когда какая-либо область становится более активной, нейроны потребляют больше кислорода для получения энергии, скорость кровотока меняется, и сканер может это обнаружить. Вот почему первые ФМРТ-изображения казались такими революционными. Они сделали ментальную жизнь видимой по-новому. Она видна не как мысленный пузырь, парящий над головой, а как физический узор внутри ткани.

Трудно переоценить, насколько привлекательной может быть эта видимость. Если вы видите, как меняется мозг, когда человек думает, то, возможно, сознание - это просто сумма этих паттернов. Возможно, “проблема сознания” на самом деле заключается в измерении, и как только мы создадим правильные инструменты, тайна исчезнет.

Был особый момент, который укрепил веру в томографию мозга. Пациента, у которого диагностировали вегетативное состояние, попросили представить две разные вещи: игру в теннис и прогулку по знакомому городу.7 Эти мыслительные задачи достоверно вызывают различные паттерны мозговой активности в областях мозга, которые находятся далеко друг от друга, что позволяет исследователям легко определить, какая задача задумывается при сканировании.

Мозг пациента вырабатывал четкие паттерны, согласованные с инструкциями, что позволило исследователям интерпретировать один паттерн как один ответ, а другой - как другой. Человек, который не мог говорить, все равно мог общаться с помощью мышления. Это исследование стало мощным напоминанием о том, что отсутствие голоса - это не отсутствие разума. Это также предполагало нечто гораздо более широкое: что мысленное содержание может быть расшифровано.

Расшифровка больше не является чем-то далеким, относящимся только к научной фантастике. Это стало реальной исследовательской целью, и технология, способствующая этому, - это не только сканер, но и искусственный интеллект. Прежде чем мы перейдем к этому, нам нужно еще кое-что прояснить: идея о том, что мозг не пассивно фиксирует окружающий мир; он активно формирует наше восприятие этого мира.

Мозг получает информацию от органов чувств и строит модель мира. То, что вы получаете, - это не необработанные данные. Это не более чем умозаключение, настолько органично вплетенное в общую картину, что вы даже не замечаете швов.

Возьмем, к примеру, ваше зрение. Вы можете считать, что ваше поле зрения равномерно детализировано и окрашено, как экран с высоким разрешением. Но светочувствительные клетки сосредоточены в небольшой центральной области, на которую направлен ваш взгляд. Больше всего колбочек, чувствительных к цвету, находится в центральной ямке сетчатки, а по мере удаления от нее способность различать цвета резко снижается. Тем не менее мир, который мы воспринимаем, кажется нам более красочным, чем то, что мы видим на самом деле. Эта согласованность возникает не в ваших глазах, а в вашем мозге.

Или вот еще пример: на первый взгляд это изображение кажется совершенно нерезким, но ваш мозг быстро восстанавливает его без особых усилий. Ваше восприятие — это не просто получение информации. Это ее восстановление, дополнение и прогнозирование.

В этом и заключается связь между историей Финеаса Гейджа и декодированием. Гейдж показал, что повреждение мозга может изменить сознание. Декодирование ставит перед нами более смелый вопрос: если сознание оставляет в мозге определенные паттерны, можем ли мы расшифровать их в обратном направлении? Можем ли мы, исходя из «следа», сделать вывод о «человеке»?

Вот как сегодня выглядит типичный эксперимент по расшифровке:

доброволец лежит в аппарате МРТ и смотрит на последовательность изображений. Лица. Животные. Пейзажи. Уличные сцены. Текст. Сканер регистрирует паттерны активности в зрительных областях мозга при просмотре каждого изображения. Таким образом создается набор данных: на входе — изображение, на выходе — паттерны мозговой активности.

Затем исследователи обучают модель искусственного интеллекта. Задача модели — выявить связи между паттернами нейронной активности и визуальными характеристиками.8 Она не «понимает» изображение так, как это делаете вы. У нее нет детских воспоминаний, связанных с пляжем, или страхов, связанных с темными переулками. Она выполняет задачу, близкую к статистическому анализу. Какие визуальные характеристики с наибольшей вероятностью присутствуют при определенном паттерне нейронной активности?

После обучения исследователи тестируют модель. Они показывают добровольцу новое изображение, которого модель никогда не видела. Сканер регистрирует активность мозга добровольца. Модель получает паттерны нейронной активности и генерирует реконструкцию — изображение, максимально приближенное к тому, на что смотрит доброволец. Часто изображение получается размытым. Часто детали не соответствуют действительности. Но иногда — и от этого становится не по себе — реконструкция оказывается узнаваемой. Можно сказать, что это лицо. Можно сказать, что это улица. Можно сказать, что это собака. Иногда модель может даже воспроизвести изображения, которые доброволец представляет, а не видит в данный момент.

В последней части идея о том, что сознание — это нечто обособленное, начинает трещать по швам.

Хотя велик соблазн назвать это «чтением мыслей», важно не преувеличивать значение этого метода. Модель не извлекает из мозга полноцветное изображение, как если бы в мозге был спрятан экран. Модель обучена делать выводы о содержании на основе корреляций, то есть выдвигать сложные гипотезы, опираясь на множество примеров. Тем не менее сам факт того, что гипотеза может быть верной, поразителен. Это говорит о том, что субъективное содержание обладает достаточной регулярностью и физическими характеристиками, чтобы внешняя система могла научиться его предсказывать.

Другими словами, опыт оставляет следы, и теперь мы можем иногда понять, что их оставило. Если мы можем реконструировать то, что видит человек, по снимку МРТ, то что мешает нам реконструировать остальную часть его сознательного опыта?

Одно дело — утверждать, что мозг отвечает за психическую деятельность. И совсем другое — наблюдать, как это утверждение обретает форму на экране. Лицо снова становится лицом не потому, что его описал человек, а потому, что алгоритм сопоставил паттерн изменения уровня кислорода в крови с изученным визуальным шаблоном. Граница между внутренним и внешним, между личным и наблюдаемым начинает восприниматься не как закон природы, а как временное ограничение возможностей инструментов.

Вот почему декодирование кажется вершиной науки. Это не только впечатляет, но и меняет наше представление о собственном сознании. На протяжении большей части истории человечества ваша внутренняя жизнь была последним местом, куда никто не мог проникнуть. Люди могли неверно истолковать ваши слова. Люди могли манипулировать вами. Люди могли наказать вас за то, что вы сказали. Но ваш непосредственный опыт, сам поток сознания, по умолчанию принадлежал только вам. Благодаря декодированию этот принцип перестаёт быть незыблемым.

На первый взгляд, в этом нет ничего сложного и даже обнадеживающего. Если человек не может говорить, возможно, декодирование поможет ему общаться. Если человек парализован, возможно, мы сможем создать интерфейс, который будет преобразовывать намерения в действия. Та же технология, которая вызывает тревогу, может и исцелять.

Но затем последствия становятся более масштабными. Вспомните, что обнаружили Джон-Дилан Хейнс и его коллеги, когда с помощью нейровизуализации попытались предсказать, какой из двух вариантов выберет испытуемый9 за несколько секунд до того, как он осознает, что принимает решение. Нейронная основа для принятия решения уже была заложена. Сознательное переживание выбора наступало позже. Эти исследования показывают, что нейронная активность может влиять на выбор или частично предсказывать его до того, как человек осознает, что принимает решение. Они не показывают, что все обдумывания происходят постфактум, и не решают вопрос о свободе воли, но если этот вывод верен, то история, которую мы рассказываем себе о обдумывании — о том, что мы взвешиваем варианты, затем принимаем решение, а затем действуем, — может быть повествованием, которое мозг создает постфактум. То, что мы воспринимаем как момент выбора, может быть не столько причиной, сколько подписью.

Вот почему эти инструменты требуют не только научного внимания. Если расшифровка может охватить не только то, что вы воспринимаете, но и то, что вы собирались решить до того, как узнали об этом сами, тогда вопрос о сознании перестает быть академическим. Возникает вопрос о том, что мы подразумеваем под свободой воли и кого мы считаем ответственным за то, что происходит.

Это чтение мыслей или это больше похоже на чтение дыма и определение огня? Это доступ к чьему-то опыту или построение модели, которая предсказывает, какой опыт, скорее всего, произойдет? Это различие может показаться просто семантическим, пока вы не вспомните, как мы изначально определили сознание.

Феноменальное сознание - это не просто наличие информации. Это ощущаемое качество информации. Это не просто данные о том, насколько красен знак "стоп", но и о том, как он выглядит в вашем воображении.

В своем нынешнем виде декодирование чрезвычайно хорошо справляется с отслеживанием содержания. Оно часто может определить, что мозг видит лицо, улицу, животное, фигуру или предмет. Иногда оно может даже приблизительно воспроизвести само изображение. Но содержание — это еще не вся загадка. Загадка в том, что содержание связано с переживанием.

Вот почему полезно представить себе два разных достижения рядом друг с другом.

Одно из них похоже на перевод с одного языка на другой. Если я дам вам предложение на испанском, а вы переведёте его на английский, вы сохраните смысл, по крайней мере приблизительно, даже если слова будут другими. Декодирование работает примерно так же. Оно берет физический паттерн и преобразует его в предположение о значении: лицо, улица, собака, теннис, дом.

Другое достижение заключается в объяснении того, почему язык вообще сопровождается пониманием. Вы можете создать машину, которая переводит предложения, даже не “зная”, каково это - понимать их смысл. Перевод и опыт - вещи неразделимые.

Вот неприятная возможность, скрывающаяся за расшифровкой. Доктор Жанель Ле Белль, нейробиолог из Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе, изучающая взаимосвязь биологии мозга и сознательного опыта, прямо говорит об этом:

Исследования по расшифровке не объясняют никакого механизма, который превращает нейронную активность в субъективное осознание, поэтому они не решают более глубоких вопросов о природе или происхождении самого сознания.10

Эксперименты по расшифровке являются впечатляющим достижением науки. Но впечатляющее и полное - это не одно и то же. Сложная проблема не исчезает только потому, что следы стали легче читать.

Именно здесь многие физикалисты говорят: "Хорошо, тогда давайте углубимся". Физикалисты считают, что сознание - это всецело продукт мозговой деятельности, и если расшифровка - это проблема перевода, то, возможно, нам нужен полный словарь мозга. Не только освещение обширных областей, не только индикаторы активности, но и сама схема. Полная архитектура. Коннектомом.

Цель коннектомики поистине грандиозна: составить карту мозга, подобно тому, как мы составляем карту города, вплоть до мельчайших улиц и перекрестков, только вместо улиц — аксоны, а вместо перекрестков — синапсы, и их так много, что от одной мысли об этом начинает болеть голова.

На протяжении многих лет масштабность задачи делала эту идею практически неосуществимой. Даже в крошечном кусочке мозговой ткани содержится поразительно сложная система. В кубическом миллиметре коры головного мозга находится от 50 до 60 тысяч нейронов и сотни миллионов синапсов, образующих плотную электрическую сеть. 11 Чтобы запечатлеть все эти детали, нужны изображения с нанометровым разрешением, а это значит, что при реконструкции даже такого крошечного объема данных образуется лавина.

Недавний пример показывает, насколько масштабной может быть эта лавина. В 2025 году консорциум MICrONS, в который входят ученые из Института Аллена, Медицинского колледжа Бейлора и Принстонского университета, опубликовал одну из самых подробных схем нейронных связей и функциональных карт коры головного мозга млекопитающих. В рамках проекта была реконструирована структура кубического миллиметра зрительной коры головного мозга мыши и окружающих ее зрительных областей, включающая более 200 000 клеток и около 523 миллионов синапсов. Важно отметить, что ученые составили не только структурную карту. Кроме того, эта схема нейронных связей была сопоставлена с записями нейронной активности десятков тысяч нейронов в тот момент, когда мышь смотрела на визуальные стимулы.

В результате получилась не столько готовая карта мозга, сколько доказательство его масштабов. Даже фрагмент коры головного мозга размером с песчинку содержит почти невероятную по плотности структуру и активность. Для его картирования потребовались передовая микроскопия, реконструкция с помощью машинного обучения и огромная инфраструктура для обработки данных. Если для одного кубического миллиметра требуется столько ресурсов, то перспектива составить карту всего человеческого мозга — или отдельных его участков — с сопоставимым разрешением в настоящее время кажется недостижимой. 12

Отдельный проект Гарвардского университета и компании Google сделал проблему масштаба еще более очевидной, реконструировав кубический миллиметр ткани коры головного мозга человека с наноразрядом. Этот крошечный образец содержал около 57 000 клеток и 150 миллионов синапсов, что дало около 1,4 петабайта данных. Тот факт, что для описания столь малого участка мозговой ткани требуется так много информации, делает коннектомику всего мозга одновременно заманчивой и непосильной задачей.

В результате получилась не столько готовая карта, сколько отправная точка. Если для составления карты одного кубического миллиметра требуются петабайты данных, то для картирования всего человеческого мозга потребуются настолько большие массивы данных, что современные системы хранения с трудом могут их вместить.

С этой цифрой стоит задуматься не только потому, что она впечатляет, но и потому, что она кое-что говорит о самой сути проблемы. Мозг загадочен не только в принципе. Он сложен и на практике. Для описания ткани размером с песчинку требуются петабайты данных, а человеческий мозг по объему примерно в миллион раз больше.13

И все же соблазн велик. Если бы мы могли составить карту коннектома, рассуждают сторонники этой идеи, то загадка перестала бы быть таковой. Неуловимое сознание можно было бы свести к его нейронным связям. Мозг можно было бы объяснить так же, как объясняем работу компьютера.

Но загвоздка в том, что даже идеальная карта может не дать нам того, чего мы хотим.

Схема соединений — это не ток, проходящий по ним. Карта Лос-Анджелеса — это не ощущение от ночной поездки по городу с опущенными стеклами.

Полный перечень нейронных связей мозга мог бы подсказать нам, как может передаваться информация, где наиболее вероятна интеграция, какие пути отвечают за внимание, память, зрение, речь и эмоции. Это могло бы объяснить, почему некоторые травмы приводят к потере речи или изменению личности. Это могло бы даже помочь нам с пугающей точностью предсказывать, что видит человек.

По словам Ле Белль, коннектомика «может быть более полезной для понимания нейроразнообразия и, возможно, структурных изменений при некоторых заболеваниях головного мозга», но она не позволяет в полной мере охватить динамические когнитивные процессы, лежащие в основе сознания.

Коннектомике не хватает понимания того, почему любой из этих процессов должен сопровождаться получением опыта. И здесь мы снова сталкиваемся с «трудной проблемой» — не как с отвлеченной философской темой, а как с реальным ограничением возможностей любого из этих инструментов. Чтобы понять почему, представьте себе театр.

Нейронаука все лучше и лучше справляется с каталогизацией того, что находится за кулисами: тросов, осветительных приборов, проводки, указаний для актеров. Иногда по паттернам активности мозга можно определить, какая сцена разыгрывается на сцене. Коннектомика обещает предоставить нам самый подробный план здания, который у нас когда-либо был. Но «трудная проблема» связана не с оборудованием. Она связана с вопросом о том, зачем вообще нужен зрительный зал. Зачем нужна точка обзора на зрительском месте? План, на котором обозначены все балки и провода, не даст ответа на этот вопрос. Он может рассказать вам все о том, как был построен театр, но ничего о том, каково это — смотреть спектакль.

Вот почему может показаться, что декодирование приближается к пониманию сознания, но все же не решает эту задачу. Расстояние между активностью мозга и ментальным содержанием сокращается. Идея полной конфиденциальности ума постепенно разрушается. Сама перспектива расшифровки заставляет думать, что разум можно измерить так, как никогда раньше. Но вся эта измеримость — сужение дистанции, разрушение конфиденциальности — по-прежнему оставляет незатронутым глубочайший вопрос.

В начале 1990-х годов мозг начал светиться, и это было похоже на начало поиска ответа. Три десятилетия спустя, с появлением дешифраторов, моделей и реконструкций, это свечение стало более четким, отчетливым и поддающимся интерпретации. То, чего мы достигли, невероятно: мы можем идти по следам дальше, чем когда-либо. Чего мы еще не достигли, так это ощущения ходьбы.

И, возможно, это реальная история. Наука не терпит неудачу. Он делает именно то, что делает, отображая физический мир с возрастающей точностью. Вопрос в том, является ли сознание, внутренний факт переживания, той вещью, которая становится полностью видимой, когда карта готова, или же оно каким-то упрямым образом остается единственной частью реальности, которую можно описать извне, но никогда полностью не охватить ею.

Источник