|
Что такое родной край
|
|
|
|
Бывает, мы сами ищем песни, а бывает, они находят нас — еще до того, как мы осознаем, что они нам нужны. Одна из таких песен нашла меня однажды вечером, когда я бесцельно перебирал свой плейлист. К тому моменту, как она закончилась, я понял: я искал её всё это время.
|
|
|
|
Эта песня — совместная работа египетского певца Хазема Шахина и ливанской исполнительницы Тании Салех — называется «Einy Fi Einik» («Мои глаза — в твоих»). Но её смысл гораздо глубже, чем просто зрительный контакт. В арабском языке это выражение описывает такую близость между людьми, при которой никто из них не может солгать другому. Это всё равно что сказать: «Я знаю тебя настолько хорошо, что вижу насквозь всё, что ты пытаешься скрыть» — с полной уверенностью и глубоким пониманием.
|
|
|
|
В какой-то момент музыка словно замирает — я могу описать это только как ожидание. Это не пассивное ожидание того, кто смирился с тишиной, а ожидание человека, который твёрдо верит: ответ обязательно придёт. Когда я услышал это впервые, я не заплакал — у меня перехватило дыхание. Мне хотелось кричать: вопрос, который задавала музыка, требовал быть озвученным, но тишина упорно хранила молчание.
|
|
|
|
А потом прозвучали слова: «Не дай мне унизиться из-за этой любви. Признай хотя бы, что я существую». И слёзы хлынули раньше, чем успела возникнуть хоть какая-то мысль.
|
|
|
|
Именно так я понял, что песня затронула нечто подлинное — не просто красивое, а то, что я носил в себе, даже не зная, как это назвать.
|
|
|
|
|
|
|
Атлантида, которую никто не искал
|
|
|
|
Моя деревня, Аль-Арин Аль-Кибли в египетской провинции Минья, не была местом трагедии — по крайней мере, в привычном понимании этого слова.
|
|
|
|
Там были самые обычные утра. Пыльные дороги. Босоногие дети, гоняющие футбольный мяч по узким улочкам. Крестьяне, возвращающиеся на закате — с той особой тишиной, которая бывает у людей, работавших до полного изнеможения. Свадьбы, затягивающиеся далеко за полночь, ведь радость, если уж она приходила, не желала оставаться в каких-то рамках. Соседи, которые знали по именам каждую семью, а каждую беду — в лицо, помня её историю. Я была маленькой девочкой, которой довелось родиться в этом месте, и долгое время я верила, что Аль-Арин Аль-Кибли — это и есть весь мир. Возможно, в этом и заключается суть детства: место, где тебе довелось появиться на свет, начинает казаться тем самым местом, которое ты выбрал сам.
|
|
|
|
Тогда я еще не понимала, что мне, в отличие от многих вокруг, повезло — несмотря на то, что само место было неблагополучным. Мой отец мог привозить из-за границы детские смеси и сладости, которых не пробовал больше ни один ребенок в деревне, в то время как другие семьи с трудом добывали себе пропитание на день. Помню, как отец раздавал в нашей деревне еду для ифтара — вечернего разговения в месяц Рамадан. Это были блюда из мяса, бобовых и риса, но для одной женщины они значили гораздо больше. Она сказала отцу, что каждый год ждет Рамадана, потому что только в это время она могла рассчитывать на порцию мяса — благодаря такому ифтару. Всего раз в год.
|
|
|
|
С тех пор как отец рассказал мне эту историю, я часто вспоминала ту женщину. Я так и не узнала ее имени. Не знаю, жива ли она сейчас. Но я знаю, как ее слова меняют привычные представления о Египте — о его щедрости, душевности и знаменитом гостеприимстве. Легко быть гостеприимным, когда у тебя всего в достатке. Жизнь этой женщины была настолько пронизана нуждой, что один-единственный прием пищи становился для нее целым воплощением человеческого достоинства. Голод был не просто ее состоянием — он был свидетельством того, что ни одна политическая система никогда не брала на себя ответственность за ее благополучие.
|
|
|
|
Эта история — не просто случайный эпизод. Напротив, она иллюстрирует вполне реальное, документально подтвержденное положение дел. По данным Центрального агентства общественной мобилизации и статистики Египта (CAPMAS), в сельских районах Верхнего Египта — там, где находится Аль-Арин Аль-Кибли, — уровень бедности достигает почти 57 процентов. Согласно оценке эксперта CAPMAS (Центрального агентства по общественной мобилизации и статистике Египта) за 2023 год, на которую ссылается независимое издание Al Manassa, уровень бедности в Египте составляет 35,7%. Правительство страны перестало официально публиковать эти данные еще в 2020 году. По оценкам Всемирного банка, в 2021 году 33,5% египтян жили в бедности (согласно национальным критериям), а 58,5% населения находились за чертой бедности, установленной для стран с доходом выше среднего — 8,30 доллара в день.
|
|
|
|
Что касается женщин, то эти цифры позволяют описать реальность, в которой живут люди в таких деревнях, как моя, на языке государственной политики. Уровень участия женщин в рабочей силе в Египте составляет всего 15% — один из самых низких показателей в мире (по данным МОТ, 2024 г.). В частности, в мухафазе Эль-Минья, согласно исследованию CAPMAS 2012 года, уровень неграмотности среди женщин достиг 37%. В Верхнем Египте и сельских районах от 5 до 11 миллионов женщин никогда не посещали школу — по оценкам исследователей, это вдвое больше, чем число неграмотных мальчиков в тех же регионах.
|
|
|
|
Настоящая родина — это, на мой взгляд, не географическая случайность, а политическое и моральное устройство. Это место, которое «видит» тебя. Которое признает сам факт твоего существования.
|
|
|
|
Таковы условия жизни в Эль-Арин-эль-Кибли. Тогда я еще не знала, что этот разрыв между моими скромными привилегиями и их повседневной нуждой — вовсе не норма.
|
|
|
|
Женщины в Аль-Арин-эль-Кибли проживают жизни, предопределенные еще до их рождения. Большинство из них не выходят за пределы родного дома: они растят детей, заботятся о семье, пекут хлеб, шьют за гроши, а при необходимости — работают в поле. Девочек выдают замуж очень рано, из-за чего их образование заканчивается, толком не успев начаться — в отличие от того, как это происходит в других странах. Лишь немногим удается избежать такой участи, но большинство — нет. В Верхнем Египте зафиксирован самый высокий по стране показатель детских браков — 18 процентов; при этом девочки из сельской местности выходят замуж рано в три раза чаще, чем их сверстницы из городов.
|
|
|
|
Эти цифры — не просто абстракция. Это — воплощенные в статистике судьбы девочек, которые так и не научились читать. Это — четкий, документально подтвержденный разрыв между гражданскими правами, обещанными политиками, и реальной жизнью, которую получают граждане. Центральное агентство по общественной мобилизации и статистике (CAPMAS) с 2020 года перестало публиковать данные об уровне бедности — и это молчание, по сути, является еще одной формой того самого отрицания, о котором идет речь в этом эссе.
|
|
|
|
Лишь спустя много лет я осознал: хотя я всегда знал Аль-Арин-эль-Кибли, для Египта — да и для всего остального мира — этого места словно никогда не существовало. И все же эта «Атлантида» Верхнего Египта медленно погружается в пучину нищеты.
|
|
Изгнание внутри
|
|
|
|
Египетский писатель, лауреат Нобелевской премии по литературе Нагиб Махфуз в своем романе «Сердце ночи» написал примечательные слова:
|
|
|
|
«Представьте, что мы оцениваем самих себя, не поддаваясь эгоизму, а свои родные края — не опираясь на то, что мы называем патриотизмом».
|
|
|
|
Я долго размышлял над этой фразой. Патриотизм, как и эгоизм, — это своего рода фильтр. Он не лжет вам напрямую, но корректирует то, что вы способны или хотите увидеть. А Египет очень долгое время предпочитал не замечать такие места, как моя родная деревня Аль-Арин-эль-Кибли.
|
|
|
|
Если смотреть сквозь призму любви — а я действительно люблю это место, той невольной любовью, которую питаешь к краям, сформировавшим твою личность, — то вспоминаются свадьбы, пыльные дороги, соседи, знавшие меня по имени. Если смотреть сквозь ту призму, о которой говорит Махфуз — очищенную от всякой сентиментальности, — то перед нами предстают девочки, которые никогда не ходили в школу. Женщины, которые не покидали дом, разве что ради его нужд. Семьи, не имевшие средств даже на дневной пропитание. Покорность, принявшая облик религии.
|
|
|
|
Родина — это не только то, что ты чувствуешь по отношению к какому-то месту. Родина — это то, что это место чувствует по отношению к тебе.
|
|
|
|
Хазем Шахин поет: «Между нами разбросаны родины». Можно находиться внутри какого-то места и при этом быть отделенным от него всем тем, что оно отказалось тебе дать. Родина распыляется в пространстве между тем, что место обещало, и тем, что оно в итоге предоставило. Между тем Египтом, где устраивают пышные свадьбы, — и Египтом девочки, которую выдали замуж в четырнадцать лет и которая так и не научилась читать.
|
|
|
|
Я продолжаю спрашивать. Тишина упорно хранит молчание.
|
|
Голодный ребенок не станет питаться историей.
|
|
|
|
Я хочу задать вопрос, который в Египте почти что запрещено произносить вслух: что такое родина, если говорить не риторически, а буквально? Что это такое?
|
|
|
|
Это земля, на которой твои родители когда-то занялись любовью и благодаря чему ты появился на свет? Это язык, который ты впитал, даже не осознавая, что учишь его? Это запах хлеба на какой-то конкретной улице, особый оттенок послеполуденного света в деревне где-нибудь в провинции Минья?
|
|
|
|
Или же это нечто, что ты выбираешь сам — или что выбирает тебя, исполняя данное обещание?
|
|
|
|
У страны есть границы, но то, что заставляет нас чувствовать себя частью единого народа, редко остается в их пределах. Даже песня, подтолкнувшая меня к этому вопросу, объединяет египетского и ливанского исполнителей, а язык, на котором она звучит, не принадлежит безраздельно ни одной из этих стран. Еда и истории тоже странствуют по миру. Нация складывается тогда, когда совершенно чужие люди начинают ощущать себя единым целым — благодаря тому, что у них есть общего, или тому, что они привыкли считать общим. Но у этой близости есть свои пределы. Люди могут говорить на одном языке и есть один и тот же хлеб, при этом смиренно принимая тот факт, что некоторые из них живут, обладая гораздо меньшей свободой, чем другие. Общая культура еще не определяет, что именно мы должны друг другу. В докладе Национальному конвенту, представленном в июне 1794 года, французский революционер Анри Грегуар оценил число французов, не владеющих государственным языком, как минимум в шесть миллионов человек. Он стремился к тому, чтобы каждый гражданин мог понимать законы и участвовать в общественной жизни. Единый язык действительно мог бы способствовать расширению общения и политического участия. Проблема возникла тогда, когда языковое единство стало пониматься как необходимость искоренения местных языков, а не как их сосуществование с общим государственным языком.
|
|
|
|
В марте 1927 года в городе Махад на западе Индии Б. Р. Амбедкар привел далитов — людей, которых в рамках кастовой системы считали «неприкасаемыми», — к общественному резервуару с водой, чтобы они могли из него напиться. Муниципалитет уже разрешил им пользоваться этим источником, однако представители местных каст препятствовали реализации этого права. Последовало судебное разбирательство, и в 1937 году Высокий суд Бомбея отклонил попытку ограничить доступ далитов к воде. Потребовалось целое десятилетие, чтобы отстоять столь обыденную вещь, как право на воду. На другом собрании в Махаде, состоявшемся в декабре 1927 года, Амбедкар пояснил цель их действий: они стремились заявить, «что мы — такие же люди, как и все остальные».
|
|
|
|
В Конституции Египта 1923 года статья 3 провозглашала равенство перед законом без какой-либо дискриминации по признаку происхождения, языка или религии. Статья 19 затрагивала повседневную жизнь семей: начальное образование для египетских мальчиков и девочек становилось обязательным и бесплатным в государственных школах. Девочки были прямо упомянуты в этом обязательстве — им отводилось место в представлении страны о собственном будущем. Девочки из моей деревни родились спустя десятилетия после того, как были записаны эти слова. И если одна из них выросла, так и не научившись читать, это означало, что страна не выполнила стандарт, который сама же установила незадолго до этого.
|
|
|
|
Называть кого-то согражданином должно означать, что его жизнь имеет для вас значение — даже если вы никогда не узнаете его имени. Государство с его законами и институтами призвано придать этому значению практическую силу. В то же время оно может взять то тепло, которое человек испытывает к своей родной земле, и потребовать, чтобы оно превратилось в лояльность к тем, кто в данный момент находится у власти. Когда эти понятия — любовь к родным местам и верность правителям — становятся неразрывными, вопрос о том, почему ваш сосед голодает, начинает звучать как оскорбление самой страны. Женщина, ожидающая своей порции еды в Рамадан, была такой же неотъемлемой частью Египта, как и кто-либо другой. Ей было нужно, чтобы эта принадлежность к стране что-то значила и для людей за пределами ее семьи и деревни.
|
|
|
|
Более двух тысяч лет назад римляне сформулировали изречение, определяющее понятие «родина» и вызывающее споры по сей день:
|
|
|
|
*Ubi bene, ibi patria* — «Где мне хорошо, там и родина». Не там, где я родился, и не там, где похоронены мои предки. А там, где ко мне хорошо относятся.
|
|
|
|
В контексте Египта этот вопрос порождает другой — тот, который большинству египтян задавать не позволено: хорошо ли Египет относится к своему народу? Впрочем, этот вопрос актуален для многих национальных государств по всему миру.
|
|
|
|
Говоря о Египте, я не имею в виду древние цивилизации. Я знаю о пирамидах. Я знаю о семи тысячах лет истории. Мне твердили об этом еще до того, как я научился читать — словно цивилизация, созданная людьми, которые умерли тысячелетия назад, может служить достойным ответом ребенку, который сегодня голодает; девочке, которую выдали замуж, прежде чем она успела закончить школу; политическому заключенному, попавшему в тюрьму лишь за то, что он написал фразу о религиозных догмах.
|
|
|
|
Гордость прошлым — плохая замена родине. Настоящая родина, на мой взгляд, — это политическое и моральное устройство, а не географическая случайность. Это место, которое тебя «видит». Которое признает твое существование. Которое гарантирует твое достоинство — не как одолжение, а как обязательство.
|
|
|
|
Как назвать то чувство, которое, казалось бы, должно возникать у человека к месту, где его растили на языке любви, а на деле обрекли на полное пренебрежение?
|
|
|
|
У этого обязательства есть своя история. Согласно теории общественного договора Джона Локка, правительство получает власть на правах доверительного управления — чтобы защищать права, которыми люди уже обладают. Позже этот принцип был закреплен в Декларации независимости США: правительства существуют для обеспечения этих прав, а их законная власть исходит из согласия управляемых. И все же эти идеалы соседствовали с рабством, а также с лишением женщин и коренных народов полноценных политических прав. Их значимость заключается не в том, насколько полно они были воплощены в то время, а в том, что они задают стандарт, позволяющий требовать от власти отчета. Государство обязано обосновать свою власть перед собственным народом. Требовать от него любви — не выход.
|
|
|
|
Всеобщая декларация прав человека, принятая в 1948 году, провозглашает свободу выражения мнений и право на участие в политической жизни, наряду с другими правами — например, правом на образование. У девочки, которой закрыт доступ в школу, и у заключенного, наказанного за свои слова, есть права, которые не может отменить никакой призыв к патриотизму. Эти права принадлежат им просто потому, что они — люди.
|
|
|
|
Ubi bene, ibi patria — «Где хорошо, там и родина». Там, где ко мне хорошо относятся, — там моя родина.
|
|
|
|
Согласно этому определению — единственному, которое кажется мне морально обоснованным, — у многих египтян никогда не было родины. Было лишь место, где они жили.
|
|
|
|
Родина — это не земля ваших предков. И не флаг над школой. И не та цивилизация, которой учителя призывали вас гордиться еще до того, как вы стали достаточно взрослыми, чтобы хоть что-то в этом понять. Родина — это там, где жизнь хороша.
|
|
|
|
Это простая формула, до жестокости простая. И я постоянно к ней возвращаюсь, потому что она подводит к вопросу, который мне, по идее, никогда не следовало задавать напрямую: хорошо ли ко мне относятся?
|
|
|
|
Не как жалоба. А просто как мерило.
|
|
|
|
Я думаю о девочках из моей деревни, которых выдали замуж, прежде чем они успели закончить школу; их образование оборвалось не из-за отсутствия способностей, а потому, что никто из власть имущих не счел их ум достойным вложений. Я думаю о политических заключенных, которые настолько любили эту страну, что осмелились сказать ей неприятную правду — и поплатились за свою честность годами жизни. Я думаю о рабочих, которые строили то, чем никогда не смогли бы владеть. Я думаю о своем отце, раздававшем еду на улице — он чувствовал, что совершил доброе дело (так оно и было), — в то время как система, из-за которой его благотворительность вообще потребовалась, оставалась совершенно неизменной.
|
|
|
|
Если судить по римской мерке — единственной, которая кажется мне морально оправданной, — то я не в порядке. И если я не в порядке, если женщина, которой приходилось ждать мяса целый год, была не в порядке, если девочка, так и не научившаяся читать, была не в порядке, если человек, написавший всего одну фразу, потерял из-за этого годы жизни — то что же именно мы должны испытывать, когда нас призывают любить тебя, родина?
|
|
|
|
Как назвать то чувство, которое полагается испытывать к месту, где тебя воспитали на языке любви, но при этом обрекли на реальность, полную пренебрежения?
|
|
|
|
Я не выбирала Египет при рождении. Никто из нас не выбирает страну, в которой появляется на свет. Мы приходим в этот мир так же, как все и везде: без нашего согласия, без какого-либо договора, не давая на то никакого ответа.
|
|
|
|
Хазем Шахин ответил на это строчкой, которую я уже цитировала: «Не дай мне унизиться этой любовью». Унижение заключается в том, что нас учат называть всё то, что я здесь описала — нужду, вынужденное молчание, безответные вопросы — любовью, да еще и быть за это благодарными. Носить всё это в груди, словно драгоценный дар, хотя на самом деле это — рана, которой просто дали красивое имя.
|
|
|
|
Я не выбирала Египет при рождении. Никто из нас не выбирает страну, в которой появляется на свет. Мы приходим в этот мир так же, как все и везде: без нашего согласия, без какого-либо договора, не давая на то никакого ответа.
|
|
|
|
Но я осталась. Я выучила ее язык, даже не осознавая, что учу его. Я ношу в себе его запах и его палящее солнце — прямо на своем вспотевшем лице; а еще — звуки его свадеб, впитавшиеся в мое тело, словно вторая кожа. И это немало.
|
|
|
|
И все же родина — это не только то, что ты чувствуешь по отношению к какому-то месту. Родина — это еще и то, что это место чувствует по отношению к тебе. Египет: я все еще здесь. Я все еще задаю вопросы. Признай хотя бы, что я существую.
|
|
|
|
А еще — ради тех девушек, которым навязали жизнь, которую они не выбирали, назвав это «судьбой». Ради политических заключенных — таких, как мой друг Ахмед Дума, — которые любили эту страну настолько, что осмелились сказать ей правду. И ради всех тех, кто отдал себя без остатка, пытаясь превратить Египет в нечто такое, чем он упорно отказывается становиться…
|
|
|
|
Вы были. Вы есть. И я признаю, что вы существуете.
|
|
|
|
Источник
|